Нео сидел в баре и целенаправленно напивался до зелёных циферок. Как назло, алкоголь сегодня действовал на него слабо. Со всех сторон слышалось «Привет, Нео!», «Здороф, Нео!», «Как дела, Избранный?». Нео уже привык, не реагировал. Война с машинами давно закончилась. Первое время всеобщее внимание льстило Нео, потом стало раздражать, что общения с ним ищет куча незнакомых людей. Война окончена, и нормальному герою нечем заняться. Разве что почивать на лаврах. И подыхать от безделья. Избранный стал завсегдатаем местного бара. Каждый вечер он пил огненную воду, пока перед глазами не начинали падать зелёненькие циферки. Тогда хмурое лицо Нео светлело, на губах появлялась блуждающая улыбка. А когда зелёные циферки начинали падать лавиной, покрывая собой всю окружающую действительность, Нео тоже падал, падал, падал и падал… На следующий день он просыпался дома со страшной головной болью, жадно пил рассол и клятвенно обещал себе начать новую жизнь. Но в тот же вечер снова напивался в зюзю. Избранный вновь приложился к стакану, и тут его кто-то хлопнул по плечу, да так, что Нео поперхнулся. - Какого… - Нео резко обернулся, приготовившись начистить рыло наглецу, но за спиной никого не было. Избранный снова обратился к стакану, и вдруг заметил конверт, который лежал перед ним на барной стойке. На конверте было лишь одно слово: «Избранному».
Когда я училась в школе, классе в седьмом, у нас была пожилая директриса, которая однажды взяла, да умерла. На её место взяли другую женщину, лет пятидесяти. Она проработала у нас несколько лет, и во время её «правления» случилась история, о которой по-любому слышали некоторые Иркутяне, но, конечно не во всех подробностях, а только то, что написали в местной газете. Несколько учеников старших классов, а точнее компания отмороженных укурков, постоянно издевались над одним парнем. Уж не знаю, чем он так им не нравился, но развлекались они не мелкими побоями паренька, а моральным унижением, например, заставляли облизывать ножку стула в классе, ссать самому себе в штаны или трогать гавно в мужском туалете руками. Парень терпел и никому не жаловался, но подобный беспредел не мог твориться абсолютно незамеченным. Какой-то приятель пострадавшего рассказал его матери, она пошла к директрисе, но та ничего не могла сделать, т.к. физической силы к нему не применяли, а те, кто что-то знал, предпочли молчать, как и сам парень, что самое удивительное.
- Милый, я дома! Мастер вздрогнул и спешно протёр ладонью лицо. - Работаю вот! – отозвался он, торопливо разыскивая в документах нужный файл. - Классно, - донёсся радостный голос Маргариты, - много написал? - Эээ, - замялся Мастер, - я обдумывал новую главу, вот! - Иди перекуси чего-нибудь, - голос Риты звучал уже с кухни, - нельзя ж столько работать. Мастер с готовностью поднялся и, тщётно стараясь не пошатываться, пошёл на зов. На кухне Рита выкладывала из пакетов провиант. Мастер захотел поцеловать её сзади в шею, но слегка потерял равновесие и едва не упал на женщину. Та привычно увернулась и, уловив дыхание Мастера, поморщилась. - Когда ж ты успеваешь? - Дай помогу, - поспешил сменить тему Мастер и, нагнувшись к большому пакету, выудил оттуда чекушку. - Поставь! – потребовала Маргарита. - У меня творческий процесс встал! – Объявил Мастер, скручивая пробку.
Валя проснулась в поту. Ей снилась сумрачная комната и покойница, тянущая к Вале руки со скрюченными пальцами. Руки словно вытягивались, и пальцы очень страшно приближались к лицу. - Фу! – перевернула мокрую подушку Валя, - Гадость какая. Хорошо что только сон. И замерла, вздрогнув. Под кроватью кто-то тяжело, натужно дышал. - Мама! – беззвучно выдохнула, рывком сев и поджав ноги, Валя, - Кто это? Дыхание перешло в какое-то тихое, но очень-очень злое кряхтение и стало смещаться к тому краю кровати, что был ближе к двери. Валя сидела, словно замороженная ужасом, мгновенно пробравшимся по спине к плечам и обратно, через сердце и желудок к ногам. Внезапно кряхтение прекратилось. Девочка сидела без движения, лишь глаза её нервно бегали по краю постели, ритуальным барабаном молотило сердце и мелко дрожала нижняя губа. - Кончилось ведь, да? – скакало в голове, - Кончилось? Но ведь не показалось мне… Снизу за край постели резко и сильно ухватилась сморщенная узловатая кисть.
Сижу в ночи и зверски хочу вкусной копченой колбаски, которую я сегодня не купила. Колбаску я не купила из-за соседки Жени, которую ебут все кому не лень, и кому лень те тоже от Жени не отказываются, хотя один раз я ее спасла, но это было не сегодня. Но из-за колбаски я затаила на Женю злобу и в следующий раз спасать ее не буду. Женя никакое не животное, а человеческая сильно пьющая самка лет двадцати семи. Наши окна находятся напротив, но Женя не приемлет девайс под названием шторы, ведет себя шумно и привлекает внимание. Поэтому я в курсе обо всех таинствах жениной интимной жизни, а также о количестве и качестве ее половых партнеров. Думается, что Жене ее жизнь нравится, она из очень обеспеченной семьи, я несколько раз видела ее породистую маму и властного папу, но думается, что они бессильны и влиять на нее не могут, ну, да я не про то.
Андрей обратил внимание как по залу железнодорожного вокзала бежала страшная и плохо одетая женщина, а за ней вдогонку мчался мужик бомжеватого вида, держа в руке большой полиэтиленовый пакет. -Шлюююхааа! - кричал мужик. В зале ожидания было не многолюдно и почти никто не обращал на эту сцену никакого внимания. Милицейский же патруль, по обыкновению своему, невозмутимо наблюдал за развитием событий поедая при этом мороженое. Мужик почти догнал женщину, но в этот момент, на свою беду, пробегал мимо Андрея. Тот, не долго думая, подставил ногу. Мужик споткнулся и с грохотом пикирующего бомбардировщика рухнул на оплёванный пол вокзала. Пакет при этом проделав в воздухе "петлю Нестерова" рухнул, лопнув пополам, и оттуда, словно низвергнувшаяся вулканная лавина, хлынул поток пустых банок из - под пива. -Бугага! - Послышался ржачь милицейского патруля. "А мне нравится этот город!" Подумал про себя Андрей, и перешагнув через распластанного по полу мужика, направился к выходу из вокзала.
Вчера она была кошкой. Вчера я ее гладил и говорил – Ах, ты моя девочка! Муся моя! Ты такая ласковая! Пушистая! Самая красивая кошка на свете! Она лежала у меня на животе и тихо мурчала - я ласково гладил ее по мягкой спинке и чувствовал ее тепло. А сегодня .. случайно, когда она умывалась - внезапно моему взору представилась зона между ее ног.. и что я вижу? Что это? Не может быть? Ну-ка, н-ука! Да ладно! Фигасе! Епть!-да это же кот! Оказалось, что Муся-это кот! Я в шоке, я в непонятках, я в смятении. Моя Муся… теперь Мусь. Что ты меня лижешь? ! На стол залез? – вот тебе по ушам! Жрать хочешь?-подождешь! Пошел вон! Запарил меня грысть! Получай гад! Странно. Что я та, осерчал т? Ну иди, поглажу, паразит. Хватит кусаться! Красивый, гад! Ну замурчал… замурчал. Пошел вон!
Время настало. Сегодня ночью он снова должен прийти к ней. Полина знает, чем обычно это кончается и ей не по себе. Её хрупкое тело пробивает озноб, не смотря на то, что в доме тепло. Она забилась в угол, смотрит в окно и до боли кусает себе пальцы. Она вздрагивает от каждого малейшего шороха. Нервы на пределе. Вот, вот, уже совсем скоро, в любой момент... ну когда же? Полина не знает, откуда он взялся и зачем пришёл. Он просто появился и всё. Из ниоткуда. Так всегда бывает. Она читала где-то. И ей страшно, страшно оттого, что она не знает, почему он выбрал именно её. Да какая теперь разница. Уже всё равно... Он бывает разный и его поведение изменчиво. Вот только приходит он всегда одинаково, через окно. А куда он уходит, Полина так и не поняла. Просто всё резко затихает и останавливается. Это значит, что он ушёл. До следующего раза, хотя она и просила его на коленях больше не приходить. Но он не внял её мольбам.
Повадился один гаишник меня штрафовать, причем происходило это возле моего дома. Придирался ко всему - фары не той системы, ремень безопасности не одет и т. д. Невзлюбил он меня почему то. Каждое утро, выезжая со двора на дорогу, я сразу попадал в руки к этому гаишнику. Утро у меня начиналось со свистка, взмаха палочки и прощай полтинник. И тут этот гаишник пропал. Я взял отпуск на пару недель и разработал изощренный план мести. Каждое утро я выходил во двор с пакетом офигенных косточек. Все дворовые собаки (штук 10 наверное) почуяв запах сбегались ко мне. Я с удовольствием кормил их, но перед тем как дать им косточки я довольно долго свистел в свисток и махал перед ними ментовской палочкой (взял у соседа, бывшего гаишника).
Расположился Витька Зорин с комфортом: сам на мягком диване, ноги на низкой деревянной скамеечке. Рядом на журнальном столике - литровая бутылка водки, хрустальная стопочка, банка селедки и вскрытая упаковка сырокопченой колбасы. Да еще на полу притаилась двухлитровая «сиська» крепкого темного пива – на запивку. Витька пощелкал пультом, нашел эротический канал, полюбовался на двух голозадых красоток в черном кожаном белье, ублажавших блестящего от пота фиолетового негра, и опрокинул первую стопку. «Ничего себе ляльки стараются! – подумал он. – А негр-то, негр – прямо аж сизый! Неужели, бывают такие? Говорят, в Полинезии бывают. Или просто подкрасили местного мулата для экзотики?» После первой стопки не задержалась вторая, а там и третья. Витька решил закусить, подцепил на вилку кусок селедки и вяло прожевал. Нет, есть определенно не хотелось! Хотелось пить: много, долго и чтобы не мешали.
- А скажи, Ванюха, летать почётно? В смысле, самому, пилотом. Как Экзюпери. Иван оторвался от компьютера, на котором, высунув язык и время от время дергая себя за тёмно-рыжие вихры, набивал данные с заказов, и посмотрел снизу вверх на говорившего.
Если бы двадцать лет назад Ивану сказали, что его одноклассник Юрка Аникеев - хорошист, худой, смешливый, немного стеснительный мальчик - превратится в грузного, властного мужика с тяжёлым взглядом - не злым, именно тяжёлым, будто налитым чугуном – и что этот мужик будет его начальником, Иван бы, пожалуй, удивился. Превращение произошло незаметно. Сначала это было что-то вроде игры нескольких школьных приятелей в бизнес. Аникеев был самый умный, идеи были его, и остальные приняли Юркино лидерство, думали, временно – срубим бабла и разбежимся. Потом как-то вдруг всё стало очень серьёзно и страшно. И именно Юрка уладил дело в безнадёжных обстоятельствах, обнаружив как раз ту комбинацию ума, обаяния и мужества, которая была необходима. Так повторялось снова и снова. У Аникеева возникали идеи. Он рассказывал о них так, что невозможно было не поверить в успех. Если успех приходил, Аникеев бывал щедр. В случае неудачи, он не переводил стрелки. Если кто-то из товарищей вёл себя недостойно, Юрка смущался. Любое обсуждение происшедшего тут же пресекал. Если решал, что с человеком нужно расстаться, делал это как можно тише. Мало по малу выстроилась структура, с почти незаметной для посторонних, но абсолютно чёткой иерархией, во главе которой стоял Юрий Аникеев, давно уже не худой и не смешливый.
В детстве у меня был знакомый - белобрысый мальчик, Женя Мельников. Его называли Сусликом, а когда он брился налысо, то - Мюллером. Мюллер ему больше подходило, это я сейчас, только что понял, ведь Мюллер - это мельник по-немецки. Хотя в то же время - думать о том, что ему больше подходило - ни к чему. Женя любил Аллу Пугачеву. Он любил ее всю: ее платья, ее песни, ее фотокарточки. Когда на экраны вышел фильм "Женщина, которая поет", и заборы страны были облеплены плакатами Аллы Пугачевой, то Женя сорвал один плакат и съел. Нет, конечно, не сразу, а постепенно. Он порвал плакат на мелкие кусочки, а потом добавлял их себе в суп. Когда в воскресенье, после обеда последний кусочек плаката был доеден, Женя-Суслик вышел во двор погладил себя по животу и сказал: - Теперь она моя! - Она никогда не будет твоей, - ответил я и ударил его тяжелым солдатским ботинком по голени. Других ботинок у меня не было. Фигли - тогда ж у нас была совдепия. Женя согнулся от боли, но на его губах играла улыбка. Он был счастлив, и не стал со мной драться. - Тебе завидно! - сказал он и побежал к реке, навстречу солнцу, такому же рыжему, как волосы Аллы Пугачевой. Конечно, мне было завидно. В тот день я и написал письмо Алле Пугачевой. Я написал, о том, что хоть Суслик и сожрал ее плакат, но все равно, я ее больше люблю и хочу быть с ней и что жду ее. Я не знал адреса и подписал конверт: "Алле Пугачевой".
Телефонный звонок вырвал меня из цепких объятий Анжелины Джоли. Я сел в кровати, покрутил головой, дабы окончательно проснуться, и снял трубку. -- Старик! Мы нашли следы каравана!!! - орал Витёк, изгоняя из моей памяти недавний сладкий сон, - но это не всё, - перешёл мой приятель на пониженный тон, - я нашёл КАРТУ! Ты понимаешь? КАРТУ!!!
Мой друг Витя. Это голова. Образованная и думающая. Ищущая, но пока не нашедшая. Историк по образованию, искатель приключений по призванию и авантюрист по духу. Недавно он и ещё один знакомый кекс, Овечкин, отправились по следам сибирского купца Скок-Босяцкого, бежавшего после революции на запад. Пол года назад Виктор нашёл в неких архивах записи каких-то ведомств, из коих следовало, что в начале двадцатых известный купец распродал все свои рудники и, по типу легендарного Остапа Бэндера, вложил всю наличку в золото и камни. Снарядил обоз с этим сокровищем, но был настигнут красными и ликвидирован. Сокровища же не нашли. Скорее всего, драпающий богатей успел закопать презренный металл по пути следования. И вот эта идея дала пищу для неспокойного ума Витьки-историка.
Пару месяцев назад вызвал наш шеф по прозвищу Гамадрил всех начальников вверенных ему оперативных подразделений к себе в кабинет и, засадив стакан воды наполовину разбодяженный успокоительными каплями, пустил «голубка» и плюхнулся в кресло. Его вид не предвещал ничего хорошего. Лысина блестела, руки слегка тряслись, а зажигалка предательски не хотела высекать пламя. - Значит так, оперки-начальнички, - начал речь полковник, - Намечается комплексная проверка нашей конторы… - Ну и чё, - подал голос малахольный начальник одела оперативного анализа, - Первый раз что ли. Накроем поляну, ресторан, сауна, подтянем дивчин… - Заткнись!!! – взвыл босс, - Проверять нас будут министерские из организационно-инспекторского, УСБ, прокурорские и в придачу «шреки» из ФСБ на режим секретности. Под микроскопом каждую бумажку рассматривать будут, даже туалетную. Итак, на устранение всех недостатков у нас 15 дней. Сейчас каждый идет к себе и решает, как он будет спасать свою задницу, а главное мою драгоценную. Сразу оговорюсь, что к проктологу я один не пойду. Всё, баста, идите работать. В 17-00 у меня с предложениями по устранению всех ляпов или с рапортами на увольнение.
Ага. Вот такие вот фигни вообще-то в мире происходят! Типа там: работа, деньги... Фигня это все! Бывало, приходят вот так вот ко мне, и говорят по-подкрадному так: - Фагот, иди работать, наверное! А я им как бы отвечаю: - А не сходили бы вы, милостивые господа, в сторону уда мужского. Полового, так сказать... Ну, с целью на оном умереть? Обижаются... Это я, вообще, к чему? А-а-а, ну да... Про Данилова я, короче! Ну, тут, вообще-то, без преамбулы фиг обойдесся - потому что сложно сие есмь и во гневе стремно. Такая, вот беда, значит, случилась нонече. Труба потекла. Ну, в смысле, водопроводная, ага. Не, ну вы поняли? На кухне. Течет себе. И не течет даже, а так - капает слегонца. Вроде бы - фиг бы тебе паниковать, Фагот? Мастер жэж вроде... Дык, мастер, ясен день! Только я все больше по изячной словесности, а не по трубам. Ну, в силу специфики, и решил я трубных дел мастера вызвать - фиг ли? Ну, после событий с куклом Вуду, я вообще телефонов боюсь - а тут, ну никак! Надо! Ну, звоню я... Первый раз звоню - короткие гудки. Ну, ЖРЭП - нормальное заведение так назовут? Второй раз - та же фигня, только еще более ехидным писком мне так говорит: би-би-би.... А на третий раз, короче, золотая жрэпа раздуплилась, и говорит мне человечьим голосом: - Але, ля!
Покупать машину с рук... Нет. Покупать машину – срук! Еще какой срук. В первый раз я обзавелся машиной в возрасте шести лет. Это был москвич копейка и вышел он мне тогда в 4 стеклянных шарика и набор железных солдат вермахта. Влезал в копейку только мой мизинец, поэтому ездить в ней было не просто. Следующую машину я приобрел в 14 лет. Машинка не потребляла бензин, за то с аппетитом кушала нервы. У неё западала бука «б» и плохо работал рычаг отводника. Ко всему прочему она была печатной и ни фига ни разу не ездила. Последний же тарантас, в покупке которого я принимал участие, был старый БТР, БМП, БМВ! Случилось это в 2002 году. Мой друг Миня внезапно открыл для себя, что его достойна BMW. BMW для него было все, что нравилось. Даже японский джип ректора и однокурсница Оля. По этому поводу он накопил у родителей немного денег и стал искать модель. Меня же он буквально истерзал рассказами о коробках передач, коленных валах, дроссельных заслонках и другими абсурдными словосочетаниями.
«...Есть серия вопросов, задавать которые начальству нельзя ни в коем случае, это небезопасно для карьерного роста и здоровья физического. В свою очередь, искать ответы на эти вопросы самостоятельно небезопасно для здоровья психического. Над ними нельзя задумываться и искать в них смысл. Это вопросы: «зачем?», «почему?», «для чего это нужно?» и им по смыслу подобные». Из доверительной беседы умного начальника с подчиненным.
Гоша, он же Гога, он же Игорь, несомненно, имел тягу к прекрасному. Но тяга эта выражалась в любви к миниатюрным предметам искусства. Вот если бы в те годы великий и ужасный Зураб Церетели уже понатыкал везде своих циклопов, то Гога, возможно, никогда бы и не стал этаким гурманом миниатюры, но Зураб тогда еще не был широко знаменит, наверное, потому, что и Лужков в те годы Москвой не командовал. Был разгар заката Совка - 1986 год, перестройка, борьба с пьянством и алкоголизмом, Афганистан. А Гоша только-только стал лейтенантом, и отгуляв свой первый офицерский отпуск, прибыл в первую свою (кстати, оказавшуюся в итоге и последней) воинскую часть, где и был немедленно назначен командиром одного из взводов одной из рот. Назначение не стало неожиданным: буквально несколько месяцев назад Гоша именно на этой должности проходил стажировку, причем старый взводный находился в это время в отпуске. Четверть взвода ушло на дембель, четверть пришла из учебки, часть сержантов поменялась - а в остальном все было уже привычным.